Ф.И.Шаляпин: "Русские люди поют песню с самого рождения"

Кто хочет поближе узнать русскую душу, тот должен познакомиться с русской песней. Песня раскрывает такие глубины, такие тайники русского характера, которые невыразимы, непостижимы в иных жизненных ситуациях.Песня – воплощение жизни народа, его культуры; является и всегда была выражением искренности, эмоциональности, и выразительности народной души. Удивительную, чарующую силу народной песни запечатлел Н.В.Гоголь в «Мертвых душах»: «Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно разбросанно и неприютно в тебе... Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу, и вьются около моего сердца?»
Русская народная песня стала известной и популярной во всем мире благодаря великим русским исполнителям, среди которых первое место занимает Фёдор Иванович Шаляпин(1873-1938), выразивший в своем творчестве лучшие свойства русского национального характера. Сам Шаляпин многократно отмечал, какое значение для его становления как оперного певца имела русская народная песня. По его убеждению математическая верность в музыке и самый лучший голос мертвенны до тех пор, пока математика и звук не одухотворены чувством. Этот высокий дух Шаляпин вобрал в себя от народной песни. Учился пению Шаляпин в церковном хоре, как и многие певцы из народа того времени. И в лучших молитвенных местах его ролей можно проследить некоторую традицию духовных и народных песнопений.
«Шаляпин не просто пел, а дышал вам в душу своим звуком: в его массивном до колокольности глубоком звуке трепетало дыхание, а в дыхании трепетала душа; его голос имел власть взять слушателя и довести его немедленно до суггестивной покорности; с тем, чтобы заставить его петь с собою, дышать с собою и трепетать с собою; дыхание и продыхание давало звуку жизнь; звук переставал быть звоном, а становился стоном: вы слышали в нем вздымающуюся и падающую, сгущающуюся и разрежающуюся линию чувства – и ваша душа плыла в нем и жила им; получался звук, предельно насыщенный одушевлением, повелительно охватывающим душу слушателя», – писал о Шаляпине его современник русский религиозный философ И.А.Ильин.
Песенное наследие Шаляпина навсегда явилось своеобразным камертоном и образцом для многих поколений профессиональных певцов и любителей русского искусства, а образ певца являет собой до сего дня для всего мира некий эталон русского человека на сцене.
Предлагаем читателям «Александро-Невского вестника» размышления Ф.И.Шаляпина о русской песне из его автобиографической книги «Маска и душа. Мои сорок лет жизни на театре»

Я считаю знаменательным и для русской жизни в высокой степени типичным, что к пению меня поощряли простые мастеровые русские люди и что первое мое приобщение к песне произошло в русской церкви, в церковном хоре. Между этими двумя фактами есть глубокая внутренняя связь.
Ведь вот, русские люди поют песню с самого рождения. От колыбели, от пеленок. Поют всегда. По крайней мере, так это было в дни моего отрочества. Народ, который страдал в темных глубинах жизни, пел страдальческие и до отчаяния веселые песни.
Что случилось с ним, что он песни эти забыл?.. Стало ли ему лучше жить на белом свете или же, наоборот, он потерял всякую надежду на лучшее и застрял в промежутке между надеждой и отчаянием?..
А как хорошо пели! Пели в поле, пели на сеновалах, на речках, у ручьев, в лесах и за лучиной. Одержим был песней русский народ, и великая в нем бродила песенная хмель…
Сидят сапожнички какие-нибудь... И вдруг вот заходят, заходят сапожнички мои, забудут брань и драку, забудут тяжесть лютой жизни, к которой они пришиты, как дратвой… Перекидывая с плеча на плечо фуляровый платок, за отсутствием в зимнюю пору цветов заменяющий вьюн-венок, заходят и поют:
Со вьюном я хожу,
С золотым я хожу.
Положу я вьюн на правое плечо.
А со правого на левое плечо.
Через вьюн взгляну зазнобушке в лицо.
Приходи-ка ты, зазноба, на крыльцо.
На крылечушко тесовенькое,
Для тебя строено новенькое…
И поется это с таким сердцем и душой...
От природы, от быта русская песня, и от любви. Ведь любовь – песня.
Русская любовь поет и на заре, и в темные пасмурные ночи. И в эти пасмурные ночи, вечера и дни, когда стоит туман и окна, крыши, тумбочки и деревья покрыты инеем, вдруг огромным, нескладным голосом рявкает в ответ песне большой колокол. Дрогнет сумрак, и прольется к сердцу действительно какой-то благовест.
Конечно, многие люди, вероятно, несметно умные, говорят, что религия опиум для народа и что церковь развращает человека. Судить об этом я не хочу и не берусь потому, что на это я смотрю не как политик или философ, а как актер. Кажется мне, однако, что если и есть в церкви опиум, то это именно – песня. Священная песня, а может быть, и не священная, потому что она, церковная песня, живет неразрывно и нераздельно с той простой равнинной песней, которая, подобно колоколу, также сотрясает сумрак жизни, но лично я, хотя и не человек религиозный в том смысле, как принято это понимать, всегда, приходя в церковь и слыша «Христос воскресе из мертвых», чувствую, как я вознесен. Я хочу сказать, что короткое время я не чувствую земли, стою как бы в воздухе…
А единственная в мире русская панихида с ее возвышенной одухотворенной скорбью?
Благословен еси господи…
А это удивительное «Со духи праведных скончавшихся…».
А «Вечная память»!
Я не знаю и не интересовался никогда, чем занимаются архиереи в синодах, о каких уставах они спорят. Не знаю, где и кто решает, у кого Христос красивее и лучше – у православных, у католиков или у протестантов. Не знаю я также, насколько эти споры необходимы. Все это, может быть, и нужно. Знаю только, что «Надгробное рыдание» выплакало и выстрадало человечество двадцати столетий. Так это наше «Надгробное рыдание», а то «Надгробное рыдание», что подготовило наше, – не десятки ли тысяч лет выстрадало и выплакало его человечество?.. Какие причудливые сталактиты могли бы быть представлены, как говорят нынче, – в планетарном масштабе, – если бы были собраны все слезы горестей и слезы радости, пролитые в церкви! Не хватает человеческих слов, чтобы выразить, как таинственно соединены в русском церковном пении эти два полюса радости и печали, и где между ними черта, и как одно переходит в другое, неуловимо. Много горького и светлого в жизни человека, но искреннее воскресение – песня, истинное вознесение – песнопение. Вот почему я так горд за мой певческий, может быть, и несуразный, но певческий русский народ…

Париж 1932 год

Номер: 
Месяц: 
Год: