Над Вифлеемом ночь застыла

Владимир Набоков во многом замечательный литератор, один из немногих, кто решился вместе с эмиграцией поменять язык своего творчества и считается ныне классиком как русской, так и англоязычной литературы. Он казался надеждой русским эмигрантам, что духовное наследние покинувших Россию не умрёт вместе с ними. Знатоки высоко ценят его богатую, благоуханную прозу, как поэт известен он немного меньше.
Стихотворения Владимира Владимировича Набокова, напечатанные ниже, относятся ко времени его молодости,пока были живы воспоминания детства, в котором самым дорогим праздником было Рождество Христово. «Как торопил я страстно медлительную ночь пред светлым Рождеством!» «По английскому обычаю, гувернантка привязывала к нашим кроваткам по чулку, набитому подарками, а будила нас по случаю праздника сама мать и, деля радость не только с детьми, но и с памятью собственного детства, наслаждалась нашими восторгами при шуршащем развертывании всяких волшебных мелочей», – напишет писатель в своей автобиографии «Другие берега». Не случайно одно из первых стихотворений Набокова посвящено событию Рождества Христова. К сожалению Рождественский и вообще христианский цикл писателя очень короток – детская вера кончилась, взрослая не состоялась, хотя тоску по России, по детству, по Богу он еще долго будет воспринимать как мучительную, неизлечимую болезнь.
Предлагаем нашим читателям погрузиться ненадолго в мир религиозной поэзии В.Набокова, которая высвечивает одну из лучших граней его таланта

***
И видел я: стемнели неба своды,
и облака прервали свой полет,
и времени остановился ход...
Все замерло. Реки умолкли воды.
Седой туман сошел на берега,
и, наклонив над влагою рога,
козлы не пили. Стадо на откосах
не двигалось. Пастух, поднявши посох,
оцепенел с простертою рукой,
взор устремляя ввысь, а над рекой,
над рощей пальм, вершины опустивших,
хоть воздух был бестрепетен и нем,
повисли птицы на крылах застывших.
Все замерло. Ждал чутко Вифлеем...

И вдруг в листве проснулся чудный ропот,
и стая птиц звенящая взвилась,
и прозвучал копыт веселый топот,
и водных струй послышался мне шепот,
и пастуха вдруг песня раздалась!
А вдалеке, развея сумрак серый,
как некий Крест, божественно-светла,
звезда зажглась над вспыхнувшей пещерой,
где в этот миг Мария родила.

Пропавшая овечка
Над Вифлеемом ночь застыла.
Я блудную овцу искал.
В пещеру заглянул – и было
Виденье между черных скал.

Иосиф, плотник бородатый,
Сжимал, как смуглые тиски,

Ладони, знавшие когда-то
Плоть необструганной доски.

Мария слабая на чадо
Улыбку устремляла вниз,
Вся умиленье, вся прохлада
Линялых синеватых риз.

А Он, Младенец светлоокий
В венце из золотистых стрел,
Не видя матери, в потоки
Своих небес уже смотрел.

И рядом, в темноте счастливой,
По белизне и бубенцу
Я вдруг узнал, пастух ревнивый,
Свою пропавшую овцу.

Легенда о старухе,
искавшей плотника
Домик мой, на склоне, в Назарете,
почернел и трескается в зной.
Дождик ли стрекочет на рассвете, –
мокну я под крышею сквозной.

Крыс-то в нем, пушистых мухоловок,
скорпионов сколько... как тут быть?
Плотник есть: не молод и не ловок,
да, пожалуй, может подсобить.

День лиловый гладок был и светел.
Я к седому плотнику пошла;
но на стук никто мне не ответил,
постучала громче, пождала.

А затем толкнула дверь тугую,
и, склонив горящий гребешок,
с улицы в пустую мастерскую
шмыг за мной какой-то петушок.

Тишина. У стенки дремлют доски,
прислонясь друг к дружке, и в углу
дремлет блеск зазубренный и плоский
там, где солнце тронуло пилу.

Петушок, скажи мне, где Иосиф?
Петушок, ушел он, – как же так?
все рассыпав гвоздики и бросив
кожаный передник под верстак.

Потопталась смутно на пороге,
восвояси в гору поплелась.
Камешки сверкали на дороге.
Разомлела, грезить принялась.

Все-то мне, старухе бестолковой,
вспоминалась плотника жена:
поглядит, бывало, молвит слово,
улыбнется, пристально-ясна;

и пройдет, осленка понукая,
лепестки, колючки в волосах, –
легкая, лучистая такая, –
а была, голубка, на сносях.

И куда ж они бежали ныне?
Грезя так, я, сгорбленная, шла.
Вот мой дом на каменной вершине,
глянула и в блеске замерла...

Предо мной, – обделанный на диво,
новенький и белый, как яйцо,
домик мой, с оливою радивой,
серебром купающей крыльцо!

Я вхожу... Уж в облаке лучистом
разметалось солнце за бугром.
Умиляюсь, плачу я над чистым,
синим и малиновом ковром.
Умер день. Я видела осленка,
петушка и гвоздики во сне.
День воскрес. Дивясь, толкуя звонко,
две соседки юркнули ко мне.

Милые! Сама помолодею
за сухой, за новою стеной!
Говорят: ушел он в Иудею,
старый плотник с юною женой.

Говорят: пришедшие оттуда
пастухи рассказывают всем,
что в ночи сияющее чудо
пролилось на дальний Вифлеем...

ВОЛЧОНОК
Один, в рождественскую ночь, скулит
и ежится волчонок желтоглазый.
В седом лесу лиловый свет разлит,
на пухлых елочках алмазы.

Мерцают звезды на ковре небес,
мерцая, ангелам щекочут пятки.
Взъерошенный волчонок ждет чудес,
а лес молчит, седой и гладкий.

Но ангелы в обителях своих
все ходят и советуются тихо,
и вот один прикинулся из них
большой пушистою волчихой.

И к нежным волочащимся сосцам
зверек припал, пыхтя и жмурясь жадно.
Волчонку, елкам, звездным небесам –
всем было в эту ночь отрадно.

Храм
Тучи ходят над горами,
путник бродит по горам,
на утесе видит храм:
три оконца в этом храме
небольшом, да расписном;
в первом светится оконце
ослепительное солнце,
белый месяц – во втором,
в третьем звездочки... Прохожий!
Здесь начало всех дорог...
Солнце пламенное – Бог,
Месяц ласковый – сын Божий,
Звезды малые во мгле –
Божьи дети на земле.

Номер: 
Месяц: 
Год: