ОЧЕРКИ ЖИЗНИ ПРАВОСЛАВНОГО НАРОДА В ГОДЫ ГОНЕНИЙ (Воспоминания и размышления)

Семьдесят лет, прошедших с октября 1917 г., принято описывать в мрачных, темных тонах. С церковно-исторических позиций они заслуживают другой оценки: это была славная, героическая эпоха в истории русского Православия. Церковь выдержала жесточайшие гонения, сохранила чистоту веры, укрепилась сонмом мучеников. Если причислить к сонму святых всех ее новомучеников, то в Русской православной Церкви будет святых больше, чем во всех остальных поместных Церквах вместе взятых, — вот в чем сущность и содержание истории Православия в России в XX веке.
К сожалению, современные поколения очень плохо представляют себе жизнь православного народа в революционные, послереволюционные и даже в послевоенные годы.
Поэтому столь ценны воспоминания людей, переживших эти тяжелые годы.
Предлагаем читателям “Александро-Невского” вестника фрагменты рукописи с воспоминаниями о жизни русского народа в годы гонений известного церковного писателя, профессора, проповедника и педагога протоиерея Глеба Каледы.

Гонения на Церковь после 1917 г. — не случайный эпизод в ее истории, произошедший по вине неожиданно пришедших к власти большевиков, Ленина и его соратников. Они — закономерный итог истории Российской империи. Нельзя эпоху гонений XX в. противопоставлять предыдущим десятилетиям и столетиям.
* * *
Тяжелое духовное состояние общества видели наши святые XIX в. (преп. Серафим Саровский, святители Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, Филарет Московский). Можно сказать, что они не столько видели, сколько предвидели, к чему ведут общественные умонастроения и страсти. Они призывали очнуться от грехов и заблуждений. Но если ниневитяне, услышав страшное о них пророчество из уст Ионы пророка, покаялись, и Бог их помиловал: пророчество не сбылось, то общего покаяния в русском обществе XIX и XX вв. не было, нет его и поныне со всеми вытекающими отсюда последствиями.
“...Христианство соделывается невидимым для нас, когда мы покушаемся убить его распутною жизнию, принятием разных лжеучений, когда мы покушаемся смешать христианство со служением миру” (Св. Игнатий Брянчанинов).
* * *
Святая Русь? Русский народ — народ-Богоносец?
А правда ли это? А было ли это?
А может быть, он был не Богоносцем, а обрядоносцем?
Не наша ли гордость своей Богоносностью, подобно иудейской гордыне Богоизбранничеством, привела к великой национальной трагедии?
Всматриваясь в глубины далекой и близкой истории, перебирая исторические материалы и литературные произведения разного жанра и стиля, наблюдая и многих современных прихожан наших храмов, и околоцерковную публику, приходится со скорбью сердечной признать, что в основной своей массе русский народ был обрядоносцем, не понимавшим ни сущности Церкви Христовой, ни ее истории, ни даже христианских таинств. Только у начетчиков и обрядоносцев спор о двух- и трехперстном знамении мог превратиться в национальную трагедию. Из-за обрядового отношения к религии русский народ в значительной своей части легко отказался от религии и крушил храмы, которые строили предки.
* * *
Нельзя большому народу дать единое определение.
В веках существовали Русь обрядовая и Русь святая, духоносная, а была еще и Русь богоборческая, Русь сатанинская, и множество людей, не могущих себя четко определить, примыкающие к сильному большинству. Но все ли делали выбор? Среди русского народа и его духовенства распространялась и углублялась болезнь духовная — религиозная теплохладность.
“О, если бы ты был холоден или горяч. Но поелику ты не холоден и не горяч, исплюю тебя из уст Моих” (Откр 3:15–16). — Вот тот фон, на котором стали возможными гонения на Церковь в стране с подавляющим большинством православного народа.
* * *
Не надо идеализировать, как это делается теперь, дореволюционную школу, ее учебники и методику преподавания. В ней воспитывались будущие атеисты, революционеры, террористы. Особенно неблагополучно было во многих гимназиях, реальных и коммерческих училищах и других учебных заведениях с Законом Божиим.
В те годы происходили и другие очень важные процессы в духовной жизни общества. Пережив увлечение революционным народничеством, марксизмом и другими течениями, многие уже в конце XIX в. и особенно после событий 1905 г. стали возвращаться в Православие.
Кроме того, существовали молодежные братства и сестринства, возникшие до 1917 г. и получившие широкое распространение в годы революции и гражданской войны.
Все эти общины, братства и сестринства, “мечевцы”, “кружковцы”, “гурьевцы” и т. д. до конца дней своих пронесли духовную связь между собою и в условиях советской власти просвещали новые поколения.
* * *
В первые десятилетия XX в. в Русской Церкви были не только светочи горячей чистой православной веры и мало активная масса духовенства и мирян, но и реформаторы по своему духу и стремлениям. Они пытались переосмыслить всю историю Церкви, желали изменить каноны и иерархическую структуру церковной организации, некоторые отрицали монашество. Благоприятные условия для их деятельности создались уже после Февральской и Октябрьской революций. Часть из них ушла впоследствии к обновленцам и в другие расколы; а кто-то впал в прелесть — неизбежный результат отрыва от церковного единства, гордости и честолюбия человеческого. Поучительный пример для “новых реформаторов”.
Некоторые из них, идя на контакты с философствующей околоцерковной интеллигенцией, сами иногда пропитывались неправославным духом. Показательно название книги В. В. Розанова “Около церковных стен”. Этой книгой очень увлекалась часть дореволюционного так называемого “образованного общества”, по сути своей не православного, а именно околоцерковного. В моде была критика Церкви, церковной иерархии. Некоторые около и нецерковные интеллигенты стремились, по словам одного автора тех лет, “спасать Церковь, вместо того, чтобы самим спасаться в Церкви”.
Таким образом, народ России, и прежде всего русский, подошел к революции духовно-нравственно разнородным и раздробленным.
* * *
Святая Русь была вокруг отдельных, может быть и многочисленных, пастырей, вокруг отдельных духовных центров. Приближалась эпоха гонений. Оглядываясь на ее опыт и всматриваясь в жизнь последующих десятилетий, можно сказать: Духовно-пастырский труд и катехизаторская работа предреволюционных лет не прошли втуне для поколений, выросших в годы советской власти. Старшие поколения сумели передать нам преемственность Священного Предания, благодатность православного священства, христианские таинства, веру во Святую Троицу и Господа нашего Иисуса Христа, готовность стоять за Православную веру, что они и засвидетельствовали своим примером, своим исповедничеством, своим мученичеством.
Вспомним, что в IV в. Православие по-человечески держалось в значительной мере на одном Афанасии Великом, а не было сильно численностью, — и уцелело, несмотря на все усилия арианствующих императоров.
* * *
Об обновленчестве написано много работ, хотя и не всегда объективных. Поэтому, не пересказывая всего известного, остановимся в основном на отношении православного народа к обновленцам, на отдельных мало известных фактах и некоторых общих соображениях.
Строго говоря, обновленчество не было расколом, оно по существу являлось иудиным отпадением части духовенства и паствы от церковного тела.
Л. Троцкий на заседании ЦК РКП(б) 20 марта 1922 г. предлагал “внести раскол в духовенство, проявляя в этом отношении решительную инициативу и взяв под защиту государственной власти тех священников, которые открыто выступают в пользу изъятия церковных ценностей”. Это предложение было принято. При таком положении надо было найти Иуд. Кто знает, их нашли или они нашлись сами?
* * *
Мой отец до революции был близок со священником Александром Ивановичем Введенским — знаменитым впоследствии главою и идеологическим вдохновителем “обновленчества”, “живой церкви”. Он в тридцатые годы носил титул “Благовестника Христова”. Во время войны, как свидетельствует в своих воспоминаниях владыка Сергий (Ларин), была келейно совершена интронизация Введенского в патриарха Всероссийского, о которой, быстро опомнившись, его ближайшее окружение и он сам предпочитали не вспоминать. Имя Введенского повергало в трепет ревнителей Православия и вызывало у них чувство отвращения, как к предателю и Иуде. Известно, что когда Введенский привел в митрополичий сад Александро-Невской Лавры чекистов и сделал попытку получить благословение и поцеловать митрополита Петроградского Вениамина, тот сказал: “Здесь не Гефсиманский сад и я не Христос”. Владыка был арестован и вскоре расстрелян по обвинению в укрытии церковных ценностей.
По словам моего отца, о. Александр Введенский был до революции живым искренним священником, по молитвам которого совершались чудеса. Когда моя мать еще до замужества была в тяжелом духовном состоянии, отец привел ее на исповедь к Введенскому; до этого такой исповеди, говорила она, у нее не было.
Отец присутствовал на первом собрании живоцерковников. Мать опоздала и села сзади. Отец передал ей из первых рядов записку: “Ксандра, ни с чем не соглашайся и ничего не принимай”. Введенский предлагал обратиться к властям с просьбой о передаче кафедрального собора Петрограда живоцерковникам. Отец категорически возражал против какого-либо обращения к властям.
Мои родители отошли от Введенского, а отец вскоре вообще ушел из церкви и стал по существу человеком неверующим, что доставляло много боли матери.
* * *
В Петрограде в предреволюционные годы было трое друзей, священников-реформаторов: А. И. Введенский, А. И. Боярский и И. Ф. Егоров. Они стремились изменить структуру церковного управления во имя его демократизации и оживления; изменить строй православного богослужения, провести русификацию языка и т. д.; их отличало также неправославное и исторически неоправданное восприятие истории Церкви. Они говорили, что хотят шире вовлекать мирян в церковную жизнь. Правда, впоследствии к делу русификации поостыли, но ввели женатый епископат и разрешили многобрачие духовенства.
Невольно приходят на ум опасные современные аналогии, когда некоторые священники, подобно бывшим обновленцам, упорно предлагают реформировать (или деформировать?) структуры Русской Православной Церкви, а некоторые пытаются изменить богослужение: одни — с целью его модернизации, другие — чтобы вернуть его к предполагаемым ими образцам первых двух-трех веков. То же, кстати сказать, делал обновленческий епископ Антонин (Грановский) и другие его соратники. От этих сопоставлений никуда не уйти.
* * *
Деятельность реформаторов сначала привлекала, а потом отталкивала людей от них, а иногда даже вообще от веры и Церкви. Упоминаемый уже И. Ф. Егоров оказался перед смертью в одиночестве и умирал трудно. Из большой общины с ним осталось лишь несколько человек.
В тридцатые годы школьником старших классов я несколько раз бывал в храмах, где служил Введенский. Ходили туда в основном мужчины слушать его проповеди-лекции. Благоговейной молитвенности в храме и духовного (а не умственного) внимания к его проповедям-лекциям не чувствовалось.
Обычная история: в православный храм являлись представители обновленчества с распоряжением властей о передаче храма их двадцатке. Так водворялся Введенский. Вскоре храм, попавший в руки обновленцев, закрывали. Было закрыто и разрушено множество храмов. Последним пристанищем Введенского был храм Пимена Великого. Он после войны производил жуткое впечатление своей запущенностью, неорганизованностью и безмолитвенностью.
После войны, когда отец вернулся в лоно Православной Церкви, я спрашивал его, в чем секрет Введенского. Он говорил о чудесах молодого о. Александра и заявлял с горечью, что “его, одаренного множеством талантов, сгубило непомерное честолюбие”. Из-за него он растратил все, что имел. Это была страшная моральная деградация, озадачивавшая и отталкивавшая от него и его ближайших помощников.
“Тщеславный монах труд приемлет, а награды не получает.”

Продолжение следует
“Альфа и омега” №3, 1995 г.

Номер: 
Месяц: 
Год: