Архистратиг

Когда наши войска воротились домой из-под Франции, то охочим сказан был отпуск, на целый год. Годов с восемь из дому мне вестей не было никаких: не то перемерли все — Царство им Небесное — не то живы; а пора была такая, что тут было не до писем. “А что, — сказал я землякам, — пойду и я; денег, благодаря Бога, у меня много, потому что жалованье шло заграничное: хоть повидаться, поотдохнуть да поразсказать, каков на свете Париж город живет.
И пошел. С места наняли мы подводу, — а нас было человек десять попутчиков; прошли верст двести, тут отделились от нас трое, а под конец, на границе своей губернии, Курской, осталось нас только двое земляков. Опять-таки мы наняли было подводу, да в Фатеже товарищ захворал, остался в больнице, а мне выжидать его не приходилось, и я пошел дальше. Одному подводу нанимать не по карману. Не привыкать стать нашему брату журавлем шагать, да и не далече. Я вскинул котомку за плеча, взял посох в руки, да и пошел один путем дорогой. Места не то чтобы знакомые, а все уж не так далеко: верст сто и всего-то от дому, — так и идти как-то стало веселее.
Настигли меня сумерки на большой дороге, за поворотом с Фатежской на Курскую; а пора была осенняя, глухая, темная: пришлось искать, где бы преклонить на ночь усталую головушку. Тут по дороге было много постоялых дворов, и хотя нашему брату служивому эти постоялые дворы не больно сподручны, а выгоднее и спокойнее заходить в деревню к простым мужичкам, да уж тут делать было нечего, выбирать некогда. Я остановился да стал осматриваться в которые бы ворота постучаться; на встречу мне идет какой-то, видно, зазывать вышел, да и говорит: “Что, земляк, не ночевать ли?... Просим милости, на хлеб на соль.” Я, отозвавшись да отблагодарив, подошел, а он, разглядев, что перед ним служивый, и отворотил было от меня рыло-то: “дескать с вашего брата взятки гладки и за беспокойство поживы не будет!”
“Ну, зазвал, — сказал я, — так уж не откидывайся, земляк: ведь я домой пришел, это моя губерния; а что проел, заплачу. Не бойся, на это станет: ведь я из заграничной армии”.
Услышав это, он опять подался: стал поласковее; а известное дело, что в те поры все наши из-за границы приходили с деньжонками.
“Ну, — говорит, — с Богом, поди. Вон это двор мой. Скажи хозяйке, что я прислал; а мне надо еще тут побыть: не будет ли обоза; никак под горой кто-то покрикивает”.
Вошел я в избу, помолился, поздоровался — гляжу, хозяйка не старая, видная, здоровая.
“Коли хозяин прислал, — говорит, — так с Богом, распоясывайся”.
Распоясываться нашему брату служивому нечего: расстегнул шинель походную, да и вся недолга! Поразговорилась хозяйка и ласкова стала: то пожалеет за нужду военную, то пошутит, да приголубит, про походы расспрашивает и какую кто поживу принес от француза.
— А кому какое счастье послужило, — говорю я. — Известно, что с бою взято, то и свято. Ну, и жалованье царское шло нам серебром да золотом.
— Стало быть, и все вы богаты воротились?
— Иной, — говорю, — порастряс все там, то за французскими пунштиками, то с немцами бирки потрынкал, кто во что горазд, благо своя воля.
— Да уж от вашего брата, — говорит, — Что путного ждать! что ж, и ты таким же гоголем домой пришел?
— Ну, — говорю, — кто Богу не грешен, Царю не виноват, однако, я был не из первых гуляк: не то, чтобы все прокутил, а помнил и своих. Вот теперь и пришел домой, да коли даст Бог застану кого в живых, а, надо быть, две сестры мои уж подросли, так я их и уважу, по червончику, другому им на приданое принесу.
Пришел хозяин, а хозяйка подала щей. Как поглядел я на него при огне, что-то больно не по нутру он мне показался. Сказано слово: “С черным в лес не ходи, с рыжим ночи не спи”; а уж коли наш брат курский рыжий, так держи ухо остро! “Ну, — думаю, — Господь с ним; мне только бы переночевать да спозаранку убраться”.
Поужинал я, помолился, разулся и лег на лавке; а ночевал я у них один: видно, извощиков хозяин не успел зазвать. Засыпая, я только подумал, как-то завтра рассчитаюсь с рыжим. Ну, да не пять же рублей он за свои щи слупит с нашего брата! Известно, полтиной меди чист будешь, а больше не возьмет.
Уморившись с переходу, как я свалился, когда огонь погасили, так и уснул; только еще прочитал до половины молитву своему ангелу, Архистратигу. Вдруг просыпаюсь ночью, таки-вот словно кто меня студеной водой окатил, и сразу вскочил на ноги; гляжу, хозяйка вздула огонь, да взяла в руки топор, а хозяин с ножем, да оба прямо идут на меня. Пропал я, стало быть: вот в какую берлогу меня Господь принес; а при мне нет ни даже щепочки, чем бы отбиться! И сам не знаю, как и с чего это во мне вдруг взялось, будто кто за меня вымолвил, — только я, взмолившись хозяину, говорю: “Что ты делаешь! Ведь я не один здесь, ведь нас тут целая рота, меня спохватятся!”
Хозяин мой, как будто немного опешил, однако, подошел вплоть:
— Поздно теперь, — говорит, — сказки сказывать!... Какая рота? Молись, да и аминь тебе!
— Чего ты его слушаешь? — закричала хозяйка и сама кинулась на меня с топором.
Я только успел призвать на помощь ангела своего, святаго Архистратига, как кто-то шибко застучал в ставень.... молчок; а с улицы голос подал кто-то да еще шибче забарабанил.
— Кто там? — закричал хозяин, подняв надо мною нож, чтоб я не посмел крикнуть, между тем, как проклятая баба опустила обух и прислушивалась.
— Кто! разве не слышишь?... Не узнал голоса фельдфебеля? Аль заспался?
— Михайло Ларионов, ты, что ли? — Я ни жив, ни мертв, отозвался.
— Собирайся живее, — продолжал фельдфебель, — рота выступает. Чего зеваешь? Да живо! Не то я подыму!
Рыжий с хозяйкой задрожали, ровно лист на осине, да оба разом пали мне в ноги, говоря: “Не погуби, ради Спаса святаго, не погуби!...”
Я схватил котомку, сапоги, шапку и выскочил из избы, сам не помня, как. Не могу понять по нынешний день, как я отпер впотьмах сенныя двери, как растворил ворота либо перескочил через забор, ничего не знаю. Выбежал на улицу — все темно, ни зги не видать и никого нет. Я взмолился еще раз своему архангелу и пошел прямо, без оглядки, куда глаза глядят. Вышел на дорогу — отколе ни взялась тройка курьерская, скачет во весь дух да прямо на меня; я едва только успел отскочить да с перепугу закричал что есть силы.
— Стой, стой! — закричал и курьер, военный офицер, — стой! Никак мы кого-то задавили...
— Да, чуть было не задавили, ваше благородие! — отозвался я.
— А ты кто таков?
— Служивый, ваше благородие: иду в домовой отпуск: ночь настигла, ваше благородие: сделайте отеческую милость, подвезите...
— Садись, сказал добрый офицер.
Сели и понеслись. Покуда рассвело, так уж мы были верст двадцать за Курском. Тут я поблагодарил офицера и пошел своим путем, в сторону.”
— Да кто ж тебя спас от ножа и обуха? — спросили слушатели Михайла Ларионова, — кто же постучался в ставень и сказался фельдфебелем?
— А вы и не догадались?... Эх, вы, маловерные! Вот то-то и есть! Кто на войне не бывал, тот досыта Богу не маливался! А кому же я взмолился? А кто за меня стоял, держал под своим покровом, в сорока сражениях, от вступления француза в матушку — Россию, до самаго занятия Парижа?

В.И.Даль

--------------------------------------

Владимир Иванович Даль (1801—1872) известен прежде всего как составитель “Толкового словаря живого великорусского языка” и “Пословиц русского народа”. Лишь историки литературы и биографы этого человека знают: Владимир Иванович Даль — незаурядное, во многом недооцененное явление в русской культуре. Датчанин по происхождению, он отдал свой талант и жизненные силы служению России, укреплению ее государственного могущества и познанию души ее народа. Морской офицер, служивший на Черноморском и Балтийском флотах, известный врач-окулист и хирург, присутствовавший у одра болезни Пушкина, участник Хивинского похода, инженер и географ, один из основателей Русского географического общества, высокопоставленный государственный чиновник, служивший секретарем при знаменитом реформаторе николаевского царствования Льве Александровиче Перовском — это все сказано о В.И.Дале.
И конечно, В.И.Даль был популярным писателем. Перед его взором прошла вся тогдашняя Россия — Белоруссия, Малороссия, Новороссия, Урал, Средняя Азия, Поволжье. “Не сказки сами по себе мне важны, — говорил Даль, — а русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя показаться в люди без особого предлога и повода... “
По вероисповеданию Даль был лютеранином. Но перед смертью, осенью 1871 года он принял Православие. К православной вере привел его русский язык: “Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности. Дух, душа человека — вот где надо искать принадлежности его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа — мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски».

Номер: 
Месяц: 
Год: